Интервьюер: Евгений Мосиенко
Респондент: Виталий Фёдоров
Тема: Воспоминания о работе на ЦБК-№2 (завод «Цепрус») в 1986–1988 годах.


Евгений: Вначале хочу сказать, что это интервью проходит в рамках реализации грантового проекта от фонда Потанина «Индустриальный эксперимент. Хроники Барна. Наследие правой набережной». Виталий, расскажи, пожалуйста, как ты попал на завод? Сколько тебе было лет?

Виталий: История простая. Я жил в районе, который так и назывался – ЦБК-2. Город тогда был поделен на районы с забавными названиями: Вагонка, ЦБК-2, Косма, ЗРП. Завод был в шаговой доступности, на берегу Преголи.
Попал я туда на практику, учась на первом курсе СПТУ №7, которое находилось при заводе «Янтарь» (сейчас это колледж). Я учился на сварщика. Это был 1986 год, мне как раз исполнилось 16 лет. Изначально практика была один-два дня в неделю. Нас должна была отправить на завод «Янтарь» в Балтрайоне, но мастерица пожалела нас, сказала: «Зачем вам через весь город ездить? Давайте вы будете проходить практику на заводе поближе к дому». Так мы с моим другом Александром (мы дружили с самого садика) попали в ремонтно-механический цех.

Евгений: А до этого ты там никогда не был? Какие были первые впечатления? Как выглядела проходная и территория?

Виталий: До этого я там не был ни разу. Проходная была со стороны улицы Ручейной – белое силикатное трехэтажное здание с ёлочками. Внутри стояли турникеты. Проходишь через них, показываешь пропуск – открываешь карточку с фотографией. Кто-то заезжал на велосипеде через шлагбаум, надо было остановиться и показать документ вахтеру.
Дальше – главная улица завода. Вокруг дымящие, парящие цеха, магистрали. Обстановка на улице зависела от направления ветра. Бывало, делаешь вдох – а там аммиачный газ, и думаешь: «Как я тут буду работать сегодня?» Это было самое первое послевкусие. Но люди привыкали. На третьем-четвертом вздохе ты уже ничего не чувствовал, такая притирка была.
Справа, в середине завода, находился наш ремонтно-механический цех. На втором этаже – раздевалка и «ленинский» кабинет для собраний. Переодеваешься в робу, и мастер определяет тебе объем работы на день.

Евгений: Расскажи, как проходил твой трудовой день.

Виталий: В основном я занимался вырезанием фланцев – это такие круглые металлические «блинчики». Толстые листы металла лежали на деревянных бревнышках во дворе за цехом. Толщина листов была разная: от 1–2 до 10 сантиметров.
Сначала надо было разметить заготовки. В руки давали чертеж с диаметром и количеством штук (иногда до 50–100 штук). Брал большой разметочный штангенциркуль (из нержавейки, сантиметров 60–70), выставлял радиус, кернил центр и чертил окружности.
Потом подкатывал тележку с двумя баллонами – ацетиленовым и кислородным. На конце резака было специальное приспособление-циркуль. Вставлял иглу в накерненное отверстие, выставлял радиус и вырезал эти фланцы газовой горелкой до самого обеда.

Евгений: Да, расскажи подробнее про обед. Как было организовано питание?

Виталий: Еду с собой никто не брал. Основная столовая находилась в восточной части завода, там, где было кольцо автобуса №2. Можно было доехать до конца Ручейной. Столовая была на первом этаже. Училище выдавало нам талоны – стоили они где-то рубль 25 – рубль 40. По талону можно было взять первое, второе, компот и какой-то десерт (обычно булки с изюмом или вареньем). Хватало вполне.
В столовой стояли четырехместные столы со стульчиками. Проходишь с подносом, отдаешь талон кассиру. Было молоко, сметана. В четверг был рыбный день. Питание было отличным, достойным для труженика. Алкоголя, конечно, не было – ни пива, ничего.

Евгений: Были ли в цеху или столовой какие-то украшения, плакаты, мозаики?

Виталий: Плакаты были, естественно – по технике безопасности. Это время Горбачева, была и борьба с алкоголем, плакаты про пьянство. Помню страшные случаи в цеху. Один мужик работал на мощном сверлильном станке диаметром 40–50 мм. Пренебрег техникой, надел перчатки – и его намотало на сверло. Хорошо, что была большая красная кнопка «Стоп» по центру станка. Он смог нажать её животом или коленкой. Случались открытые переломы рук до локтя. Поэтому плакаты там висели не просто так.

Евгений: Обращал ли ты внимание на историческую архитектуру цехов? Ведь предприятие было основано на базе немецкого завода.

Виталий: Да, я всегда обращал внимание. Меня больше всего поражала труба! Огромная, мощная конструкция, поднимающиеся высоко в небо. Кирпичная кладка, которая плавно внизу переходила в бетонный цоколь. На турбе были площадки с разными промежутками.
Меня не покидало тайное желание залезть на самый верх. У меня даже была глупая мысль на первом курсе – сшить парашют из нескольких простыней, привязать стропы и спрыгнуть оттуда. Представлял, как приземлюсь в парящее облако аммиачного воздуха или, ещё хуже, в эти черные пузырящиеся нефтяные отстойники. Но, конечно, я так и не залез.
Немецкого оборудования я не припомню. Все станки в основном были советские, выкрашены в травянисто-зеленый цвет, с советскими бирками.

Евгений: Расскажи про политическую или общественную жизнь. Были ли собрания, праздники?

Виталий: Собрания были, особенно посвященные праздникам вроде 7 ноября. Готовили шаржи, юмористические сценки. Был клуб ЦБК-2 на Тенистой аллее (бывшее немецкое здание). Там работали танцевальные кружки. На праздники собирался весь коллектив. Помню, были выступления – песни, сценки. В нашем цеху был такой Агафонов – настоящий затейник, похожий на цыгана. Он брал иностранные мелодии и накладывал на них русские частушки. Получалась такая музыкальная солянка.

Евгений: Какие навыки ты получил на заводе? Пригодились ли они в жизни? Делал ли ты что-то для себя или на продажу?

Виталий: Конечно. Советский Союз запомнился очередями за любой продукцией – даже за колонками S90 надо было записываться. Поэтому народ на заводах мастерил сам.
В нашем цеху работали ребята из ЛТП (лечебно-трудового профилактория), они жили в общежитии на территории завода. Они показывали класс. Например, из проволоки делали станочки и плели модные цепочки, которые потом отжимали плоскогубцами. Или из никеля (он не тускнеет) вырезали кулоны и подвески – и для девушек, и мужские «лезвия».
А ещё они делали ножи. Добывали клапаны от пароходов на соседнем судоремонтном заводе (надо было перелезть через забор в обед). Кузнец расплющивал клапан в лепешку, и получалось два отличных ножа. Ручки делали наборные – из эбонита, цветного пластика, оргстекла, кожи. Я научился у них, сделал нож для матери на кухню, друзьям в подарок. Никогда не продавал, только дарил.
Помню, ещё антенны делали. Появились коммерсанты, все хотели ловить польское телевидение. Брали чертежи, в электроцехе отрезали куски алюминиевого кабеля (диаметром 8–10 мм). Делали элементы, вывозили в сумке на велосипеде, собирали дома на деревянном брусе. Подключали к телевизору, и появлялась первая и вторая польская программа. Там можно было смотреть Брюса Ли, Шварценеггера, французские комедии и клипы. За эту антенну с подключением я брал рублей 10–25. Профессионалы брали по 150. Клиентов находил через знакомых и соседей – сарафанное радио работало отлично.

Евгений: А как ты расплачивался с кузнецом за его работу?

Виталий: Как правило, за спасибо. Это была взаимовыручка. Я мог ему что-то приварить или отрезать горелкой, а он мне – расплющить клапан. Мы даже на рыбалку вместе ездили. Денег никогда не брали, это занимало минут пять работы.

Евгений: Расскажи, пожалуйста, про легендарный «сучок».

Виталий: А, это тот самый технический спирт! Добывался он из субстанции, которая заквашивалась для изготовления целлюлозы. Стояли высокие баки из нержавейки, в них засыпали щепу, заливали водой с кислотами. Щепа размягчалась, бродила, и получался побочный продукт – брага. Её прогоняли по трубам, и выходил технический спирт.
Рядом с нашим цехом стояла 60-тонная железнодорожная цистерна («бурёнка»), куда заливался этот спирт. Там стояла система с поплавком, которая должна была перекрывать подачу, когда цистерна заполнялась. Но иногда система давала сбой, или местные «кулибины» что-то подкручивали...
И вот представьте: спирт начинает литься через горловину прямо на рельсы, образуя огромную лужу. В этот момент работа завода останавливалась! Все бежали на улицу с ёмкостями. У кого была трехлитровая банка, у кого – широкая консервная банка. А если человек не был готов, в ход шёл обычный кирзовый сапог. Снимал с ноги и черпал эту лужу.
Потом, конечно, администрация выключала насосы. Кто успел – тот успел. Всё это относили в «рундуки» (тумбочки для инструментов), настаивали на травах или марганцовке. Я пробовал его один раз – мне показалось, что он пахнет резиновым шлангом, неприятно. Но многие его пили. К сожалению, в лихие 90-е многие ребята от этого «сучка» умерли или сильно посадили зрение. Страшная штука, если честно.

Евгений: Ты был на практике с 86-го, а потом работал там до армии?

Виталий: Да. 86-й – первый курс (1–2 раза в неделю), 87-й – второй курс (плюс летом на 2-3 недели), 88-й – третий курс. После окончания училища я отработал там до ноября, пока не призвали в армию. Последний рабочий день был торжественным: нас построили в клубе ЦБК-2, попросили на сцену, вручили грамоты, подарили книжки и сказали: «Места ваши не займут, возвращайтесь после службы».

Евгений: Вернулся ли ты или твои друзья на завод после армии?

Виталий: Многие ребята вернулись. С 1989 года завод начал поставлять целлюлозу на экспорт, появилась валюта. Зарплату стали платить в долларах, нужно было ездить в Москву в Кредо-банк за наличными. Поначалу выписывали товары – спортивные костюмы «Монтана», джинсы, кожанки, магнитофоны. Потом перешли на наличные.
Я же поставил цель – пойти в море, в загранплавание. Поэтому после армии бегал по конторам (БТФ, «Риф», «Трансфлот») и устроился в «Промразведку». Чтобы получить загранпаспорт, нужно было отработать год на плавмастерской №615 (она стояла как раз на правой набережной) и получить характеристику, что ты политически грамотен и не сбежишь в Голландию или Канаду. Я отработал там сварщиком, получил характеристику и ушёл в рейсы.

Евгений: Кстати, в комсомол тебя принимали на заводе?

Виталий: Да! Именно на ЦБК-2! Перед армией я знал, что в море без комсомольского билета не берут. А я в школе не вступил, потому что «не был готов». Буквально за 4 недели до армии я пришел в заводскую комсомольскую ячейку – засаленный, как бурый медвежонок. Сказал: «Хочу вступить». Мне дали брошюру с уставом, велели выучить несколько терминов. Через неделю я пришел, ответил на вопросы, и мне торжественно вручили красный комсомольский билет с портретом Ленина. Сидели за столом комсорги, девушки и парень, провели по ковровой дорожке. Так я и ушел в армию с этим билетом.

Евгений: Довелось ли тебе ещё раз попасть на территорию завода после ухода?

Виталий: Да, несколько раз. Ребята после армии там работали, и мы иногда встречались в заводской бане. Попасть туда было легко – через трубы со стороны поселка Прегольский, где колючую проволоку часто перерезали. Однажды мы взяли канистру пива, пришли в баню, попарились, а кто-то там даже «коктейли» с сучком пил.
Второй раз – когда я работал на плавмастерской, у нас закончился кислород. Я по старой дружбе приехал в родной РМЦ на ЗИЛ-130 своего знакомого Виктора, хотел обменять пустой баллон на полный. Но там тоже оказался дефицит, ничего не вышло.
И третий раз – уже в 1999 году. Я заказал знакомым кузнецам (по старым эскизам) решетку для камина и каминный набор: кочергу, совок и щипцы на подставке. Я с ними рассчитался, и этот набор до сих пор стоит у меня в квартире у камина.

Евгений: Что ты чувствуешь сейчас, когда вспоминаешь завод? Это ностальгия?

Виталий: Безусловно, ностальгия. Воспоминания о прошедшей там юности, о рабочих днях, о практиках. Я вспоминаю людей – пенсионеров, которые учили уму-разуму, и тех «приблатненных» ребят из ЛТП, у которых я перенял столярные и слесарные хитрости, смешные прибаутки и стишки. Это была настоящая школа жизни.
Радует, что мой цех ещё стоит (хоть и обнесен забором). Когда прохожу мимо и вижу место, где была кузница, – накатывают эмоции. Как в старых советских фильмах про заводскую молодость.

Евгений: Связана ли твоя история семьи с этим предприятием?

Виталий: Да, мой дедушка после войны попал в Калининград и строил этот завод. Он проработал там всю жизнь на лесной бирже. Сначала бревна сплавляли по реке и каналу, кранами выгружали из барж. Бревно попадало в барабан-кородерку, где очищалось от коры. Потом его грузили на вагонетки, и маленький паровозик по узкоколейке вез их через весь завод к нашему цеху. Там бревна закидывали на зубцы специальной линии (мы называли её «приспат»), которая подавала их в дробильный барабан, где они превращались в щепу. У дедушки был специальный крюк с резиновым шлангом на рукоятке – он цеплял им бревна и загружал их. Бабушка тоже работала на этом заводе, но я плохо помню, кем именно, в моём детстве она запомнилась больше как домохозяйка.